несших контролируемым
  губернатором фирмам в общей сложности около ста тысяч долларов чистыми -
  половину того, что просила на волосатую лапу московская ментовка.
   Было уже девять часов вечера, когда Денис приехал в больницу после
  губернаторской пресс-конференции. Извольский по-прежнему не приходил в
  сознание. Врачи отвечали, что состояние больного тяжелое, но стабильное.
  Выписанный из Петербурга профессор, лучший в России специалист по травмам
  позвоночника, сказал, что больной обречен на неподвижность по крайней мере
  в течение шести-семи месяцев.
   - У него, кстати, легкий характер? - спросил профессор.
   Денис пожал плечами. Легкий ли характер у Чингисхана?
   - А что? - спросил Денис.
   - Учтите, характер у него непременно испортится. Капризничать будет,
  как примадонна...
   Это радовало. Денис попытался представить себе Извольского с
  испортившимся характером, но воображения не хватило.
   Окна палаты Извольского выходили во двор, во дворе и перед дверями
  дежурили угрюмые собровцы. Настроение у сибиряков было соответствующее,
  москвичей они готовы были передушить голыми руками, и вчера чуть не
  сломали руку новенькой медсестре, которую без предупреждения отправили
  сделать Извольскому укол. Сестричку приняли за вражеского агента, скрутили
  и повели к главному врачу на опознание. Потом долго извинялись.
   В палате было темно, за плотно задернутыми шторами горела настольная
  лампа, у постели Извольского сидела