норечивая, даже если не заметить порванных женских трусиков,
  забившихся под одеяло.
   - О Господи, - сказала Ирина, - я должна все убрать!
   Перевела взгляд на кровать и страшно сконфузилась.
   Черяга прошел в кухню и стал набивать там протухшей жратвой пакеты для
  мусора. Руки его слегка тряслись.
   "Дача" оказалась гигантским трехэтажным особняком, выстроенным в
  престижном районе Рублевского шоссе. Толстый бетонный забор вокруг
  особняка был увешан телекамерами, как елка - игрушками. Впрочем, сам
  особняк не походил на обиталище "нового русского", а был вытянут в длину,
  изобличая тем самым смешанные гостинично-представительские функции.
   Гостиница, разумеется, была сугубо убыточной, и существование ее
  диктовалось соображениями безопасности. Было бы не очень приятно, если бы
  тот же Извольский или Черяга, остановившись в "Палас-отеле", был
  сфотографирован в номере с проститутками. И наоборот - километры пленки,
  потраченные на съемку гостиничных утех областного руководства, обожавшего
  погудеть на халяву, были одним из элементов линии Маннергейма, выстроенной
  комбинатом на границах своей сферы влияния.
   Черяга вполголоса побеседовал у стойки, получил ключ и проводил Ирину в
  ее апартаменты - в большой двухкомнатный номер на втором этаже, с огромной
  кроватью, телевизором, мини-баром и кучей сверкающей сантехники в
  просторной ванной. На фоне бархатных, до пола, портьер, и затянутого
  ковролином