орая сбила мать, так никогда и не нашли. Это было
  бы слишком страшно, если бы с этим человеком - если бы со Славой было бы
  так же, как с матерью.
   Ирина действительно все сделала как надо, ловко расстелила клеенку и
  подсунула посудину под тяжелое тело, вымыла Извольского и унесла посудину
  в ванную комнату, шикарно отделанную и качеством своим не уступающую
  ванной в хорошем четырехзвездочном отеле. Но все-таки она переоценила свои
  силы: Извольского перекормили лекарствами, все, что могло быть испорчено в
  его организме, было испорчено, и на дне судна лежало несколько
  зелено-рыжих и невыносимо вонючих комков.
   Ирина почувствовала, что ее сейчас стошнит. Она вымыла судно, а потом
  долго и с ожесточением терла руки, по локоть, пока они совсем не
  распарились. Только тогда, успокоившись, она вышла в палату.
   Извольский лежал, чуть склонив голову набок, и смотрел на нее жесткими
  голубыми глазами.
   - Ты же у меня вся зеленая, Ирка... - тихо сказал Извольский. - Не надо
  было тебе этого делать.
   Ирина покраснела. Потом молча опустилась на колени, и губы ее коснулись
  колючей, небритой щеки Извольского.
   - Не туда, - слабо попросил директор. Ирина послушно поцеловала его в
  губы.
   На этот раз Извольский очнулся всерьез и надолго, и пробуждение его
  произвело в больнице радостный переполох. Очень скоро в палату пожаловал
  оперировавший его хирург. Хирург изъявил восхищение по поводу железного
  организма больного.