молчал. У банкира было породистое, худое англосаксонское
  лицо, на котором неожиданными пуговками сидели маленькие славянские
  глазки, слегка увеличенные толстыми стеклами очков: комсомолец Арбатов с
  детства был близоруким отличником.
   - Я хочу этот комбинат, - сказал Арбатов.
   Таким тоном дети говорят "Я хочу эту шоколадку". И прибавил, в качестве
  объяснения:
   - Извольский оскорбил меня.
   Иннокентий Михайлович несколько раз сморгнул. Конечно, Ахтарский
  металлургический комбинат был завидным куском. По реальной прибыльности с
  ним могли сравниться только "Северсталь" и НЛМК, всякие там Магнитки и
  полузадохшиеся Нижние Тагилы плелись далеко в хвосте. Однако у АМК не было
  ни враждующих акционеров, ни разрозненных пакетов в руках трудового
  коллектива, ни крупной доли у областного или федерального фонда имущества.
  Семьдесят пять процентов акций было сосредоточено в руках самого
  директора, и, собственно, именно этим и объяснялись и отсутствие дрязг,
  как на Магнитке, и процветание комбината. Еще пять процентов находились у
  банка "Ивеко", три процента - у какого-то молодого сунженского банкира,
  вовремя подсуетившегося при приватизации, остальные принадлежали трудовому
  коллективу, и Извольский целым рядом хитроумных мер практически обезопасил
  себя от возможной продажи этих акций.
   Пытаться завладеть комбинатом было все равно что пытаться вырвать кусок
  мяса у крокодила после того, как тот его съел. Иннокентий