да высоковольтная проволока, на которой время от
  времени гибли птицы, привыкшие прилетать за кормом к роскошным особнякам.
   Спустя тридцать минут после посадки бледный, как лист финской бумаги,
  Извольский лежал в светлой спальне на третьем этаже собственного особняка.
  Он был, наконец, дома. За раздернутыми занавесями пылала алмазным светом
  белая равнина, полого спускающаяся к замерзшему озеру, по берегам которого
  торчали голые метелки камышей. За озером начиналась светлая сосновая
  тайга, редкая в здешней степной зоне. Сосновку построили близ реликтового
  бора, о чем областные экологи не уставали плакать второй год. Впрочем,
  областные экологи были те еще мудрецы - в дни перестройки они неустанно
  предлагали закрыть комбинат, а город Ахтарск превратить в центр
  международного туризма и жить с местных целебных источников.
   Лучи заходящего солнца были похожи на струны, натянутые на розовые арфы
  сосен. А у окна, в теплом платке, накинутом поверх пушистого свитера,
  стояла Ирина и смотрела на сосны и поле внизу.
   - Как тебе Сибирь? - спросил Извольский.
   - Там на поле люди, - сказала Ирина, - с твоими портретами. Тебе видно?
   - Видно, - сказал Извольский. - Они весь вид из окна портят. Я два
  месяца мечтал на свой бор посмотреть. А тут эти - с плакатами. Дениска
  сейчас, наверное, с ума сходит, - а вдруг среди них киллер затесался?
   Уголки губ Ирины слегка вздернулись.
   - Слава, - сказала она, - это нехорошо. Эти