ди стоят на жутком
  морозе, чтобы тебе было веселее. А ты говоришь, что они мешают смотреть
  тебе на сосны.
   Извольский коротко рассмеялся.
   - Солнышко, ну что же я могу поделать? Я ведь не могу к ним выйти, а?
   - Пригласи их сюда.
   Извольский озадаченно посмотрел на Ирину. Было видно, что подобная
  мысль даже близко не приходила директору в голову.
   - Извини, - сказал он, - это мой дом. И моя спальня. Я не хочу, чтобы
  здесь грязные валенки ковер топтали. Я их не люблю. Как кошек и музыку.
  Мне вполне достаточно, что я плачу им зарплату. В нынешней России это,
  вероятно, считается за подвиг.
   Рука Извольского неуверенно шевельнулась и заскребла по одеялу. Он
  вспотел под двумя одеялами, Ирина заметила это и тут же сняла верхнее,
  пуховое. Одеяло она аккуратно сложила и пристроила на стул рядом с окном.
  И выпрямилась. Извольский глядел на нее. Она стояла, вся освещенная
  закатным зимним солнцем, крупным и красным, как спелое яблоко,
  полупрозрачная в пушистом мохеровом свитере и узких джинсах.
   - Тебе же жарко, - сказал Извольский, - сними свитер.
   Пушистая наэлектризованная шерсть слегка затрещала, когда Ирина
  послушно сняла свитер и положила его поверх одеяла. Теперь Ира стояла у
  окна и смотрела на директора немного искоса, склонив голову.
   Волосы ее немного растрепались, потому что она не причесывала их после
  того, как сняла шапку, и на фоне заходящего солнца горели красным.
   - Господи,