очел?
   - Приходит счет за ломку мартена, на двести тысяч, - продолжал
  Извольский. - Идешь в цех, спрашиваешь, много ли людей печку ломало. "Да
  не, человек десять". "А долго ли?" "Да два дня". Идешь к главному
  инженеру: "А не много ли - двести штук за печку?" "Да ты что, там сто
  человек целый месяц трудилось..." Я тогда еще замом генерального был.
  Приходишь к генеральному, начинаешь орать, что у нас ломка мартена
  немногим отличается от ломки чеков у "Березки". "Да что ты, такие хорошие
  ребята". А на этих хороших ребят давно бандиты уже сели, потому что на
  всякий скраденный грош садятся бандиты... А меня потом еще ругали, что я
  генерального в унитаз вылил. А тут - либо генерального в унитаз, либо весь
  завод. Думаешь, от меня тогда так просто отстали? По окнам стреляли. К
  двери траурный венок прислали... Я это зубами выгрызал, людей через колено
  ломал... А ты в два месяца все в канализацию слил... Кинули, как лоха: ах,
  юристы все в Москве...
   Извольский сцепил руки у подбородка. Шторы в кабинете были отдернуты,
  комнату заливал ослепительный свет от отраженного настом солнца, и в этом
  свете Денис очень хорошо видел, как постарел и пожелтел за время болезни
  тридцатичетырехлетний Извольский.
   - Иди, Денис. Со Скоросько разберешься сам. И со всеми остальными.
  Пусть Вовка пробьет эти контракты. Может, они уже на криминал завязаны.
  Или на "Ивеко".
   - Ты не хочешь разговаривать со Скоросько?
   - Нет.