нотворное вкололи, Извольский
  невнятно пообещал врача уволить, закрыл глаза и ровно, с присвистом,
  задышал.
   Когда он проснулся, за окном уже горели яркие галогенные фонари, а
  рядом с ним сидела Ира и читала какую-то книжку. Она сидела на ковре,
  поджав ножки, и Извольский ясно видел золотистые длинные волосы,
  превращенные в нимб светом настольной лампы, и поджатые пальчики,
  проглядывающие сквозь нейлоновые носочки. Извольский чувствовал себя как
  капустный лист, который хорошенько проварили в кипятке. Он некоторое время
  смотрел на Ирину, не зная, то ли ему смеяться, то ли ругаться, потом тихо
  сказал:
   - Я чуть с ума не сошел. Где ты была? Ира отложила книжку и повернулась
  к нему. Красивые, чуть потрескавшиеся на морозе губы виновато
  шевельнулись.
   - Слава, извини. Я... ты теперь так много работаешь...
   - Где ты была?
   - В Белом Поле. Извольский чуть дернул ртом.
   - И зачем тебя туда понесло? - спросил директор.
   Ира помолчала.
   - Я приехала туда на "рейнджровере", - знаешь, том, синем, на котором
  Мишка ездит. Там иначе не проедешь. Там улицы почти не чистят, только
  утаптывают. Там центральная улица - она такая большая, с доской почета в
  сквере, и посередине - две ледяные колеи. Мы ехали по этой улице, а через
  улицу шла женщина, еще не совсем старуха. Лет пятьдесят. Она
  поскользнулась и упала. Она была не в сапогах, а в носках. Знаешь,
  несколько носков, надетых