етых друг на друга, а поверх она натянула тапочки.
  Разного цвета. И подвязала все это полиэтиленовым пакетом. Она не
  вставала, и я испугалась, не сломала ли она чего-нибудь. Мы вышли из
  машины, и оказалось, что она ничего не сломала, а упала она от голода.
   Ирина опустила глаза. У нее были очень красивые ресницы,
  темно-коричневые, почти черные и загнутые вверх, и у Извольского каждый
  раз на душе при виде этих ресниц и этих глаз что-то переворачивалось и
  сладко теплело.
   - Мы ее привезли домой. Там была такая комната в пятиэтажке, комната
  была мокрая, а по углам был лед. В холодильнике ничего не было. Мишка
  сбегал в магазин, и мы сварили ей кашу. Она плакала от счастья и целовала
  мне руки. А она, между прочим, инженер, даже какой-то начальник была. На
  кашу пришли соседи, почти весь подъезд. Там была еще одна женщина, из
  соседнего дома. У нее взорвалась квартира, потому что у соседа в квартире
  за неуплату отключили газ, а он снял заглушку и сделал это неправильно.
   - Я знаю, - коротко сказал Извольский, - я вырос в похожих условиях.
  Только не в пятиэтажке, а в бараке.
   Ира помолчала.
   - У меня с собой были деньги, - тихо проговорила она, - я раньше
  думала, что тысяча долларов - это огромные деньги. А если их раздать
  только на каши и лекарства, это очень маленькие деньги... Они узнали, что
  я... ну, в общем, что мы от Извольского, и они много говорили о тебе.
   - Ругали?
   - Нет.