ей хорошо относились.
   - Почему?!
   Клава присела на краешек кровати.
   - Гена, - сказала она, - я же тебе в Москве не нужна, это ты так, от
  скуки, а Москве такие интересные женщины... И что я там буду делать?
   - Пельмени варить, - серьезно сказал Серов, - у меня после Афгана язва
  желудка, мне полезна домашняя пища.
   Клава тихо покачала головой.
   Серов вскочил с постели и запрыгал, голый, по комнате.
   - Нет, это просто потрясающе! - заорал он, - ты представляешь, что
  такое "Ивеко"? Ты представляешь, сколько у меня денег? Да ваш сраный
  комбинат банку на один зуб, хотя мы и промахнулись! Да ко мне бабы пачками
  липнут...
   - Гена, ты не сердись, но я думаю, что если мы поженимся, то Извольский
  дядю Мишу с комбината выгонит.
   Серов осекся. Клава тихо поднялась и исчезла за дверью. Через мгновенье
  из кухни донеслось скворчание переворачиваемого с боку на бок цыпленка.
   Минут через десять одетый и причесанный Серов явился в кухню. На
  обеденном столе уже благоухал залитый майонезом салат, краснела селедочка
  под шубой, и на фарфоровых кружевных блюдечках при пустых еще глубоких
  тарелках лежали два румяных, только что из духовки, пирожка с вязигой.
   - Ты это серьезно? - спросил проголодавшийся Серов, щедро зачерпывая
  осетровую уху из глубокой фарфоровой миски.
   - Гена, ты не сердись. Ты на мне поженишься, может, на месяц, а дядю
  Мишу выставят навсегда.
   - Черт знает что такое! - сказал вице-президент "Ивеко",