было,
  только мы других не очень вспоминаем, потому что с них взять нечего. И она,
  видно, тоже не считает, что чем-то обязана училищу, да и городу тоже. И то
  верно: она же сама всего добилась, как теперь говорят, сама себя сделала.
  Так, может, и тяжелее, зато вернее.
   - А какой она была пятнадцать лет назад, когда училась здесь, вы помните?
  - спросила я.
   Нина Пантелеевна сунула руки в карманы хорошенького пиджачка в стиле
  "Шанель" и передернула плечами:
   - Да обыкновенная! Абсолютно ничего особенного, училась по классу
  фортепьяно, в хоре, правда, солировала. Атак... Ничего особенного. Выйдите в
  коридор и посмотрите на наших студенток, она точно такая же была.
   - Зато сейчас какая! - мечтательно протянула вмешавшаяся в разговор
  молоденькая Надежда Петровна.
   - А вот это феномен, - задумчиво произнесла Нина Пантелеевна. - Как
  простенькая девочка превращается в роковую красавицу? Все очень просто: дух,
  одухотворенное лицо. Она не ходит ежедневно на опостылевшую службу, чтобы
  заработать гроши, она творит!
   Ход ее рассуждений мне нравился, но, признаться, мало что объяснял. А я
  хотела знать, почему Богаевская сбежала из города, наотрез отказавшись
  выступить с запланированными концертами.
   - Но она проучилась у вас только год... - напомнила я.
   - И правильно сделала, что уехала, - отрезала Нина Пантелеевна, - за нее
  тогда, конечно, родители решали, но, значит, они люди неглупые. Ну закончила
  бы она наше училище, и что дальше?