- А Наташа Русакова, она как раз на скрипке играла, не вашей ученицей
  была?
   - Как вы сказали? Русакова? - Последняя из "могикан", успевшая немного
  расслабиться, снова вся напружинилась. - А эта что сделала?
   - Ничего. Просто она была моей подругой.
   - Ах вот что. - Мне показалось, что она вздохнула с облегчением. - Вы
  знаете, я так сразу не вспомню. В какие годы она училась?
   - Да тогда же, когда и Богаевская.
   - Давно, значит, - заключила Зинаида Арсеньевна, - ну тогда это по
  документам смотреть надо. У меня память очень плохая. Я ведь уже тридцать
  лет преподаю, и учеников за эти годы у меня было очень много.
   Я согласна, семнадцать лет - срок достаточно долгий, но что-то мне
  подсказывало, что провалы в памяти учительницы музыки были связаны не с
  этим, а с той обработкой, которой она была подвергнута молодой начальницей.
  Подтверждением тому стало любопытное наблюдение, которое я сделала, выйдя из
  класса. Обернулась, услышав характерный перестук острых каблучков, и увидела
  вприпрыжку удалявшуюся по коридору "лисичку". Бьюсь об заклад, еще минуту
  назад она стояла под дверью, за которой я разговаривала с Зинаидой
  Арсеньевной, и, приложив ухо к замочной скважине, жадно ловила каждое слово.
   - Куда дальше? - спросила я себя, переступив порог музыкальной школы, и
  посмотрела на часы. И невольно присвистнула: на малоинформативные беседы с
  директоршей и пожилой учительницей музыки у меня ушло почти полтора часа из
  тех трех,