если и не из "времен очаковских и покоренья Крыма", то, по
  крайней мере, начала нынешнего века, бесславный конец которого мне выпало
  лицезреть. Еще я мысленно прикинула, смогла бы лично я существовать среди
  таких торжественных трюмо и комодов, и решила, что чувствовала бы себя в
  таком окружении будто на кладбище, несуетно и спокойно, как и должно себя
  чувствовать перед лицом вечности. Собственно, Ираида Кирилловна Радомыслова
  именно так себя и вела: сдержанно и без суеты.
   - Присаживайтесь, - предложила она мне, указуя на уютное кресло возле
  окна. - А я буду через минутку.
   Пока она отсутствовала, я окинула комнату более внимательным взглядом. Не
  то чтобы меня мучило любопытство, просто делать мне все равно нечего было.
  Заметила натюрморт, написанный маслом, в простенке между комодом и какой-то
  диковинной этажеркой. На полках последней стояли несколько пожелтевших
  фотографий в старинных паспарту. Я было вытянула шею, чтобы получше их
  рассмотреть, и едва успела вовремя отпрянуть, потому что в комнате появилась
  хозяйка. Оказывается, она отлучалась для переодевания: теперь на ней было
  строгое черное платье с белым воротничком, а вместо домашних шлепанцев -
  черные остроносые лодочки. Еще она держала в руках большого рыжего кота и
  привычно и неторопливо гладила его по шерстке, будто четки перебирала.
   - Ну вот, теперь можно беседовать, - объявила Радомыслова, опустилась на
  стул у комода и посадила рыжего кота себе на колени. Тот сразу