е знаю. Но как она была потрясена, с ней творилось
  что-то страшное! Она тогда уже заканчивала первый курс училища - ей,
  впрочем, по-хорошему надо было бы сразу в консерваторию поступать, но
  таковой у нас в городе нет и по сию пору. Да... Лена, уже учась в училище,
  как и прежде, часто ко мне приходила... Мы беседовали, пили чай с
  вареньем... Помню, когда она не появилась у меня за неделю ни разу, я сама
  собралась и пошла к ней домой. Тем более что они жили на улице Рылеева, а
  музыкальная школа находится неподалеку, в двух кварталах. Пришла, позвонила,
  дверь открыла ее мать... У нее вид был не очень: бледная, плохо причесанная.
  В квартире царил страшный беспорядок, какие-то вещи упакованные... Они уже
  готовились к отъезду, но я этого не знала. А Лена сидела, забившись в
  уголок, такая несчастная, а глаза... Я даже не знаю, как вам их описать,
  наверное, такие бывают у человека, которого живьем опускают в могилу, -
  сплошной ужас. Конечно, я стала спрашивать, что стряслось, но никакого
  вразумительного ответа не получила. Тамара Ивановна, так зовут мать Лены,
  была в подавленном, нервозном состоянии и твердила одно: мы уезжаем, и все.
  Мне ничего не удалось у нее выведать, ничего. Я, конечно, пыталась ее
  переубедить, серьезно все обдумать, ведь я очень боялась, что Леночкино
  дарование погибнет. Помню, она, Леночкина мать, тогда мне сказала:
   "Неужели вы думаете, что я не желаю счастья собственной дочери? Да я для
  нее