про "объятия", в которые меня толкнуло нечто, о чем
  Колосков якобы догадывался, и решила, что на этот раз он чересчур перегнул
  Палку. Я-то ему "объятия" по старой дружбе прощу, но в тексте столько всего,
  за что могут уцепиться пашковские аналитики и спичрайтеры. Пожалуй, Колосков
  набегается по судам, а заодно с ним и редактор "Губернского вестника", а
  ведь он, бедняга, поди, еще не пришел в себя до конца после тяжбы, затеянной
  по моей милости.
   Я отшвырнула газету, посмотрела по сторонам... Сама не знаю, как моя рука
  потянулась к записной книжке в хорошей кожаной обложке, вроде бы я никогда
  не страдала клептоманией. Книжка была Венькиной, и он ее забыл с
  расстройства, потому что обычно с ней ни на минуту не расставался - носил во
  внутреннем кармане пиджака. Повернувшись спиной к двери, я быстро пролистала
  ее от корки до корки, напряженно прислушиваясь к шагам в коридоре,
  механически отметила несколько громких фамилий и наконец наткнулась на одну,
  особенно меня беспокоившую: Богаевская. Рядом размашистым почерком был
  написан телефон. Я быстро его скопировала на клочке, оторванном от
  агитационного плаката Пашкова, за неимением под рукой чего-либо более
  подходящего, и сунула в карман юбки. И, подтолкнув пальцем, вернула Венькину
  книжку на прежнее место. Все, теперь я могла спокойно дожидаться, когда
  вернется ее хозяин, который совсем не торопился. Поскучав еще минут пять, я
  решила немного прогуляться, недалеко - до туалета.