к Дедовскому.
   А-а-а, черт, опять! Вот она снова тут, со своей погремушкой, звенящей
  прямо в ухо. Ей ничего не делается, она как неизлечимый вирус, дожидающийся
  своего часа, как хроническая болезнь, затихающая между обострениями. Итак, у
  меня очередное "обострение", и с этим ничего не поделаешь. Раньше в такие
  периоды я много работала, это был такой наркоз, притупляющий ощущения.
  Теперь сложнее. Сейчас бы впасть в анабиоз, свернуться калачиком под одеялом
  и сказать себе: меня нет, а значит, нет и любви. Как легко, как просто! И
  увидеть во сне Наташку, с этим ее безоблачным взглядом и ореолом из светлых
  кудряшек вокруг чистого личика. Мы бы с ней поговорили, и она сказала бы мне
  что-нибудь такое, простое, всего несколько слов, но все бы сразу встало на
  место. И я все бы ясно увидела в отдельности: вот я, вот Ледовский, вот моя
  жизнь, а вот - любовь.
   Беда в том, что она никогда не скажет мне этих слов, а я никогда не
  узнаю, что случилось с ней в тот августовский вечер восемьдесят третьего.
  Никогда! Ледовский не любит слова "никогда"... К черту, к черту его! Я
  обожгла пищевод, одним глотком осушив чашку горячего кофе, и рысью понеслась
  к телефону. Снова накрутила цифры московского номера Елены Богаевской и
  снова выслушала равнодушный совет автоответчика оставить сообщение после
  сигнала. Громыхнула трубкой - когда-нибудь это кончится тем, что я разобью
  телефон! - и вернулась на кухню. Открыла форточку и приступила к следующей
  стадии