одичного разрушения собственного организма, то бишь закурила.
   Наблюдая за колечками дыма, улетающими в морозную темноту, я тупо
  перебирала подробности утреннего разговора с Радомысловой. У меня было такое
  чувство, что я не спросила ее о чем-то важном. Ну конечно, родственники!
  Могли у Богаевской в городе остаться какие-то родственники? Вот отец ее, он
  ведь не уехал тогда. Правда, Радомыслова сказала, что он окончательно
  спился. Гм-гм... А значит ли это, что он умер? По мне, так значит, но слово
  "умер" все-таки не было произнесено. Ладно, пока забудем об отце. Могли быть
  еще какие-нибудь тетки, дядьки, троюродные кузины и четвероюродные
  племянники. У меня у самой в городе родни до черта, правда, я мало с кем
  общаюсь и представляю, чего они про меня наговорят, буде кому придет в
  голову расспросить обо мне: нелюдимая, замкнутая, неприветливая, бр-р...
   А что там за делишки у Веньки с мадам Пашковой? Что-то мне не понравились
  их секреты. Как бы разузнать, за чьи языки они опасаются, когда речь заходит
  о тех, что должны молчать, но гарантировать этого Венька не может. А авгиевы
  конюшни, которые невозможно расчистить с помощью пылесоса? Докурив сигарету,
  я спустила окурок в унитаз и опять взялась за телефон. Снова пообщалась с
  автоответчиком, скрипнула зубами и отправилась спать, если, конечно, мое
  тревожное ночное времяпрепровождение на диване можно назвать сном: Около
  двух часов ночи я еще раз покурила и позвонила Богаевской. Ничего