мент была уже одета и ожидала его в дверях.
   Все это я вспоминала в предбаннике вислоуховской студии, пока там шла
  подготовка к эфиру, обещавшему быть в высшей степени занимательным. Я сидела
  в кресле с залоснившимися подлокотниками и наблюдала за метаниями Веньки,
  который поминутно звонил в "штаб" и докладывал текущую обстановку, словно с
  театра военных действий. Тут же слонялся непосредственный противник нашего
  Пашкова - Каблуков-Правдин, при котором не наблюдалось никакой свиты. Все,
  что он имел при себе, - это свой знаменитый портфель из кожзаменителя, тощий
  и мятый. Сколько я знаю Каблукова, он никогда с ним не расстается. Однажды,
  когда Каблуков притащил мне очередной из своих опусов, я, скосив взгляд,
  заглянула в таинственное нутро его портфеля и с немалым удивлением
  разглядела.., пожухлый березовый веник, с каким ходят в баню! А в целом
  сегодня вечный внешкор выглядел без пяти минут франтом, ибо, кроме
  пузырящихся на коленях коричневых брюк, на нем поверх рубашки навыпуск был
  надет синий пиджак.
   Мне Каблуков несказанно обрадовался и, рухнув в соседнее кресло, обратил
  в мою сторону свое вытянутое, как у Пьеро, лицо. Глаза его лихорадочно
  блестели, а губы были такими пунцовыми, словно он их специально подкрасил.
   - Ну, сегодня будет жаркая рубка! - заявил он, потирая бледные ладони с
  узловатыми пальцами.
   - В каком смысле? - осведомилась я, ловя на себе разъяренный взгляд
  Веньки Литвинца, недовольного тем, что