ни валко. Острых вопросов больше
  никто не задавал, зато получила популярность тема происхождения Пашкова и
  вытекающих из этого детства, отрочества и юности, непосредственно связанных
  с родной губернией. Кандидат весьма приветствовал подобную любознательность,
  тепло отозвался о школе, в которой учился, и, поднатужившись, вспомнил, как
  звали его первую учительницу, а звали ее Аделаидой Порфирьевной, ни больше
  ни меньше.
   Уделив внимание школьным годам, друзья-борзописцы взялись за семью
  кандидата, и тот охотно удовлетворил их неуемное любопытство. Прежде всего
  он довольно пространно изложил историю, которую я уже слышала однажды: про
  мать, посвятившую жизнь любимому сыну. В общем-то, пашковский рассказ
  прозвучал довольно трогательно; как жаль, что мне мешало умиляться мое
  далеко не беспристрастное к нему отношение. Потом разговор переключился на
  мадам Пашкову (что-то я давно ее не видела!), старшую замужнюю дочь,
  оставшуюся в Москве, и наконец на сына-аутиста. О нем Пашков поведал так,
  словно заранее отрепетировал свое выступление перед зеркалом: брови чуть
  сведены к переносице, между ними - горестная складка, а в голосе едва
  уловимая дрожь. Черт, пожалуй, я все-таки взъелась на него сильнее, чем
  следовало, какие у меня основания подозревать Пашкова в спекуляции на
  болезни собственного сына?
   Закончилась пресс-конференция на жизнеутверждающей ноте: Пашков популярно
  изложил свои планы по переустройству губернской