ечках горел
  кумачовый румянец. Я почувствовала, как в глубине моей души шевельнулся
  червячок ревности, но такой вялый и ленивый, что я легко его прихлопнула.
   Ледовский положил цветы и фрукты на тумбочку и, склонившись надо мной,
  попытался наградить дежурным поцелуем. Я отвернулась, и он тыкнулся губами в
  казенную подушку в наволочке, уставленной штампами, извещающими широкую
  общественность о том, что это неотъемлемая собственность третьей
  горбольницы. И все-таки я уловила исходящий от Дедовского запах -
  крахмальной рубашки, хорошего лосьона для бритья и крепкого утреннего кофе.
  Собственно, потому я и отвернулась, я-то даже зубы не чистила, впрочем, по
  весьма объяснимой причине: собираясь на вчерашнюю пресс-конференцию, не
  догадалась прихватить с собой зубную щетку.
   - Выглядишь хорошо, - польстил мне Ледовский. - С врачом я уже
  разговаривал, обещает, что долго ты здесь не залежишься, не больше недельки.
  Да, кстати, завтра у них освободится одноместная палата, и тебя переведут.
   Это называется деловая хватка. Все успел: и с врачом побеседовать, и
  насчет одноместной палаты договориться, и медсестру очаровать.
   - Мне и здесь неплохо, - отмахнулась я, - а неделю я здесь все равно не
  вылежу, максимум три дня.
   - Ну напрасно ты так торопишься, - не одобрил Дедовский, - сотрясение
  мозга - это тебе не шуточки.
   - Оно еще не подтвердилось, насколько я знаю, - огрызнулась я.
   Дверь бесшумно отворилась, в палату