ило на то, чтобы Ледовский, уже и без того белый как мел, залил
  сиденье кровью, как прежде диван в доме Пашковой. Мне стало страшно, и,
  наклонившись над ним, я прислушалась, дышит ли он вообще. Слава Богу,
  Ледовский дышал, правда, тихо и неглубоко. Я взяла его за руку - она была
  прохладная и вялая - и не выпускала ее до самого конца. Я просто физически
  чувствовала, как жизнь оставляет его.
   - Опалиха! - объявил шофер. - Черт... Где тут у них больница?
   Потом джип слегка притормозил, и я услышала, как водитель выкрикнул:
   - Где тут у вас больница?
   Что ему ответили, я не разобрала, но джип снова взревел и понесся вперед,
  повернул налево и резко затормозил перед приземистым одноэтажным флигелем,
  выкрашенным в желтую краску.
   - Есть! - Водитель выскочил из машины и быстро взбежал на крыльцо
  флигеля.
   Спустя минуту дверца рядом со мной распахнулась. В салон заглянула
  пожилая докторша, а может, фельдшерица, по крайней мере, из-под ее пальто
  выглядывал белый халат. Она посмотрела на бледного Ледовского:
   - Этот?
   Потом взяла его за руку, немного подержала, нахмурилась и совершенно
  спокойным будничным голосом сказала:
   - Он умер.
   - Как же так, - растерянно прошептала я, - он же только что дышал... Она
  пожала плечами:
   - Только что, может, и дышал, а сейчас умер.
   - Да вы хоть послушайте как следует! - возмутился водитель, но докторша
  уже повернулась к машине спиной и, зябко запахиваясь в пальто, торопливо
  пошла