ат грома. Фонтин даже пожалел, что
  символика получилась такой прямолинейной.
   Теперь все небо над ними заволокло тучами, солнце село, заморосил дождь.
  Он обрадовался перемене погоды и взглянул на Джейн. Она не спускала с него
  глаз, каким-то образом ей передалась овладевшая им тревога.
   - Иди в дом, - сказал он. - Я скоро приду.
   - А письмо...
   - Конечно, - ответил он на ее невысказанный вопрос, сложил письмо в
  конверт и отдал ей. - Прочти.
   - Ты вымокнешь до нитки. Сейчас хлынет ливень.
   - Дождь освежает. Ты же знаешь, я люблю дождь. - Он улыбнулся ей. -
  Потом, когда прочитаешь письмо, помоги мне снять корсет, и поговорим.
   Она постояла рядом некоторое время, он ощущал на себе ее взгляд. Но, как
  обычно, она оставит его одного, раз он просил.
   Его бил легкий озноб - от мыслей, не от дождя. Письмо от Альдобрини
  оказалось не первым признаком того, что поезд из Салоник вновь замаячил на
  горизонте его судьбы. Джейн он ничего не рассказывал, ибо ничего конкретного
  и не произошло - лишь несколько тревожных случайностей.
   Три месяца назад он отправился в больницу, где ему предстояло перенести
  очередную корректирующую ортопедическую операцию. Спустя несколько дней
  после операции к нему пришел посетитель, удививший и немного встревоживший
  его: представитель архиепископа Нью-Йорка. Он представился как монсеньор
  Лэнд. Он вернулся в Соединенные Штаты, проведя много лет в Риме, и ему
  захотелось