чине, о какой вы
  могли бы подумать. Ибо ничто не изменится, хотя все будет иным. Мой обет не
  позволяет рассказать вам больше. Мы старики, у нас не осталось времени. Если
  вы можете нам помочь, вы должны это сделать. Этот пергамент способен
  изменить всю историю человечества. Его следовало уничтожить века назад, но,
  увы, победили людская самоуверенность и тщеславие. Этот пергамент мог бы
  низвергнуть мир в бездну ужасных страданий. Никому не дано оправдать эти
  страдания.
   - Но вы же сказали, что ничто не изменится, - сказал Виктор, повторив
  слова монаха, - хотя все будет иным. Одно противоречит другому, это не имеет
  смысла.
   - Зато исповедь имеет смысл. Мучительный. Я не могу вам сказать больше.
   Фонтин не сводил со священника глаз.
   - Мой отец знал об этом пергаменте? Или ему сообщили лишь то, что потом
  сообщили Бревурту?
   - Он знал все, - сказал ксенопский монах. - Опровержение филиокве - это
  все равно, что американские статьи об импичменте президента, повод для
  схоластических споров. Даже наиболее взрывоопасный, как вы заметили,
  арамейский свиток всегда служил лишь предметом для лингвистических
  интерпретаций эпохи античности. Фонтини-Кристи это бы осознал, а Бревурт -
  нет. Но достоверность исповеди на пергаменте неоспорима. Это было то
  единственное, священное, ради чего и потребовалось участие Фонтини-Кристи.
  Он это понял. И согласился.
   - Исповедь на пергаменте, вывезенная