все было как прежде. Голая комнатушка без всяких украшений, узкая
  кровать, потрепанное кресло, пустой сундук для скудных пожиток конюха.
   В мастерской все тоже было неизменно. Сбруи и вожжи на стенах. Он присел
  на низенькую деревянную лавку, выдохнув от боли, выключил фонарик. В окно
  светила яркая луна. Он глубоко вдохнул и заставил себя мысленно вернуться к
  той ужасной ночи.
   В ушах снова зазвучали автоматные очереди - к нему вернулись ненавистные
  воспоминания. Снова заклубился пороховой дым, корчились в муках тела родных,
  встречающих смерть под слепящими лучами прожекторов.
   "Шамполюк - это река! Цюрих - это река!"
   Пронзительный крик отца. Слова, повторенные им раз, другой, третий.
  Слова, обращенные к нему - туда, где он скрывался во тьме, на вершине
  насыпи, нет, еще выше. Пули прошили грудь отца в миг, когда он из последних
  сил выкрикивал эти слова:
   "Шамполюк - это река!"
   Он поднял голову. Так? Голову, глаза. Всегда эти глаза. За мгновение до
  этого глаза отца были устремлены не на насыпь, не на него...
   Он смотрел направо, по диагонали вверх. На три автомобиля, внутрь
  последнего автомобиля.
   Савароне видел Гульямо Донатти. Он узнал его, скрывавшегося в тени на
  заднем сиденье. В миг смерти он узнал, кто был его палачом.
   И ярость обуяла его, и он излил свою ярость, глядя на сына и мимо сына.
  Мимо, но куда? Что хотел сказать ему отец в последний миг своей жизни? Это и
  было недостающее