ьями Гольдони.
   - А Капомонти?
   - И Капомонти.
   - Вы их не любили?
   - Мы их не знали! Они всегда держались особняком. Здесь селились другие
  евреи, и они тоже жили сами по себе. Неужели не понятно?
   - Нет! - Адриан чувствовал, что разгадка совсем рядом. Возможно, сам
  Гольдони и не знал этого. - Что-то произошло в июле тысяча девятьсот
  двадцатого года. Что?
   Гольдони тяжело вздохнул:
   - Не помню.
   - Четырнадцатого июля тысяча девятьсот двадцатого года. Что произошло?
   Гольдони тяжело дышал, стиснув челюсти. Массивные обрубки некогда сильных
  бедер нервно задвигались в инвалидной коляске.
   - Это не важно, - прошептал он.
   - Уж позвольте мне об этом судить! - мягко возразил Адриан.
   - Теперь-то времена другие. Многое изменилось в нашей жизни, - проговорил
  альпиец срывающимся голосом. - Но тогда так думали многие.
   - Четырнадцатое июля двадцатого года! - Адриан бил в одну точку.
   - Я же вам сказал! Это не важно!
   - Черт бы вас побрал! - Адриан вскочил со стула. Он был почти готов
  ударить беспомощного человека. И тут слова были произнесены:
   - Избили еврея. Молодого еврейчика, который пришел в церковную школу...
  Избили. Через три дня он умер.
   Альпиец сказал. Но не все. Фонтин отошел от инвалидного кресла.
   - Сына Ляйнкрауса? - спросил он.
   - Да.
   - В церковной школе?
   - Он не мог поступить в государственную школу. А там можно было учиться.
  Священники приняли его. Фонтин сел, глядя