Антонио, - тот
  стоял рядом с женой, которая что-то выговаривала их сынишке.
   - Что, отец?
   - Сходи на конюшню. Найди Барцини. Скажи ему, что, если Витторио приедет,
  когда здесь уже будут фашисты, пусть он объяснит свое опоздание делами на
  заводе.
   - Я могу позвонить на конюшню.
   - Her. Барцини стареет. Он делает вид, что это не так, но он глохнет.
  Надо, чтобы он все точно уяснил. Средний сын послушно кивнул:
   - Конечно, отец. Как тебе будет угодно.
   Да что же, во имя всего святого, совершил его отец? Что мог сделать
  такого, отчего Рим посмел подняться на Фонтини-Кристи?
   "Вся ваша семья в опасности!"
   Бред!
   Муссолини заигрывает с промышленниками Севера, они ему нужны. Он знал,
  что многие из них уже старики, что их уже ничем не прошибешь, и понимал, что
  может добиться от них большего пряником, чем кнутом. Не все ли ему равно,
  как какие-то Савароне обделывают свои мелкие делишки? Их время уже прошло.
   Но Савароне был один. Всегда в стороне от других. Обрел, вероятно, эту
  ужасную роль, роль символа. Со своими дурацкими - будь они прокляты -
  партизанами. Безмозглые дураки, безумцы, которые рыщут по лесам и полям
  Кампо-ди-Фьори, словно кровожадные дикари, охотящиеся на тигров и львов.
   Боже! Детские забавы! Бирюльки!
   Этому надо положить конец! Если отец зашел слишком далеко и чем-то
  рассердил дуче, он вмешается. Два года назад Витторио прямо заявил Савароне,
  что, раз он взял в свои