колепного коня. На нем восседала грациозная
  амазонка в платье из черной ткани, со сверкающим цилиндром на голове.
   То была Элен! В программе значилось под номером двенадцать:
   "Мадемуазель Могадор, наездница высшего класса".
   Барон Леопольд, до этой минуты болтавший без умолку, не проронил больше
  ни слова. Он побледнел, руки, лихорадочно прижимавшие к глазам лорнет,
  дрожали. Пока длилось представление, барон не отрывался ни на секунду от
  этого зрелища.
   Конечно, он был решительно очарован обаянием наездницы, но поза его
  выглядела настолько неделикатно, настолько было ясно, в чем тут дело, что
  обе бедные женщины от досады кусали губы.
   - Я думаю, - продекламировала Клементина, не испытывающая недостатка в
  здравом смысле, - если кто и отужинает сегодня вечером с этим господином, -
  это буду не я.
   - И не я, - подтвердила Филомена, скрывая за взмахом веера глубокий
  вздох.
   Однако толстушка-фламандка Клементина все никак не могла успокоиться, и
  когда наездница под овацию восхищенной толпы закончила последний трюк, она
  (возможно, из простого упрямства) потянула барона за рукав и спросила:
   - Ну, так как насчет ужина?
   Но ей вторично пришлось остановиться. На этот раз барон Леопольд, не
  обратив ни на нее, ни на ее подружку ни малейшего внимания, покинул ложу и
  исчез в крытой галерее.
   Две дамы смущенно переглянулись.
   - Ты знаешь, - сказала Филомена