оникся симпатией к сыщику.
   Он был благодарен княгине Соне Данидофф, порекомендовавшей такого
  детектива.
   И, пытаясь быть таким же пунктуальным и решительным, как собеседник,
  Барзюм четко и ясно обрисовал ему некоторые аспекты сложившейся ситуации.
   - Вот о чем идет речь, мсье Жюв, - закончил он, - я не один, меня, так
  сказать, двое...
   - Как вы сказали? - переспросил полицейский.
   Директор спокойно повторил:
   - Меня - два. А может быть, три или даже четыре. Не знаю... Возможно, и
  сейчас моя личность раздвоена, и в некоторых обстоятельствах я совершаю
  поступки, как говорится, без своего ведома...
   Жюв иронично улыбнулся:
   - Правая рука не ведает, что делает левая...
   - Как бы там ни было, - прервал Барзюм, - но это означает, что однажды
  я сделаю какие-то вещи, совершу определенные поступки, от которых
  впоследствии откажусь. Но как быть, если в обоих случаях найдутся вполне
  достойные свидетели?
   - Вы в этом уверены? - спросил Жюв.
   - В чем? - наивно проговорил импресарио.
   - Ладно, - пояснил полицейский сердитым тоном, - во-первых, в том, что
  говорите, а во-вторых, в благонадежности ваших свидетелей?
   Выслушав этот грубый вопрос, директор остался на несколько мгновений
  озадаченным. Несмотря на свой флегматизм, Барзюм все же удивился: как посмел
  детектив подвергнуть сомнению его слова, а, кроме того, достоинство его
  окружения?