ы, с
  которого предварительно сняли всю теплую одежду. Даже Харп, несмотря на то
  странное и самому ему неясное состояние, в котором он находился, понимал,
  что оставить доху, свитер и ватные штаны мертвому телу, которому они уже
  никогда не понадобятся, было бы непозволительной роскошью.
   Единственное, что позволил себе Харп, это оставить на месте могилы,
  которую невозможно будет отыскать после первого же снегопада, тот самый
  гарпун, который воткнула в снежного червя Эниса.
   Марсал на это ничего не сказал. Хотя он-то куда лучше Харпа представлял
  себе, сколько в мире вечных снегов стоит хороший металлический прут. В конце
  концов, Харп выменял его на те вещи, которые добыл сам, а значит, и
  распоряжаться им мог по собственному усмотрению. Воткнутый в снег прут,
  конечно же, унесет первый, кто его найдет. И правильно сделает. Но Марсал
  счел бестактным напоминать об этом Харпу, который, несомненно, и сам
  понимал, что в действиях его не было ни малейшего здравого смысла. Однако
  тем не менее почему-то считал нужным поступить именно так.
   Для себя Марсал давно уже решил, что Харпа невозможно понять рассудком.
  Действия его зачастую противоречили элементарной логике и, казалось, не
  несли в себе даже зачатков здравого смысла. При этом они, как ни странно,
  приводили к успеху.
   Харп был удивительным и одновременно странным человеком. Его следовало
  либо принимать безоговорочно таким, какой он есть,