меня не понимала, думая, что мы недовольны царапинкой или пятнышком на мебели. В конце концов, мне пришлось принести ей извинения.
   Веритэ, которая не произнесла ни слова с тех пор, как мы уехали из отеля, сказала:
   - Это все не важно. Нам предстоит пробыть здесь всего несколько часов, и мы ведь можем не раздеваться, верно?
   - Да. Я улягусь на полу.
   Она покачала головой:
   - В кровати хватит места для двоих. - Потом направилась к кровати, сняла пиджак, туфли и легла.
   Я подошел к умывальнику, на котором стояла масляная лампа, и загасил ее.
   Затем плюхнулся на кровать, и так мы лежали, отделенные футами двумя нейтральной территории.
   - Если я начну храпеть, просто толкните меня и скажите "тихо".
   Веритэ ничего не ответила. Через пять минут я заснул.
   Не знаю, сколько времени прошло до того момента, как я проснулся. Поначалу я решил, что меня разбудило шуршание коричневой бумаги на окнах. Одно из окон было слегка приоткрыто, и ночной сквозняк выбивал тихую дробь, играя бумагой.
   Затем раздался шум с другой стороны кровати, и я понял, что это Веритэ разбудила меня. Она издала звук - нечто среднее между рыданием и вздохом, - и мне показалось, что она лежит там, в темноте, и в одиночку с чем-то борется. И когда звук раздался снова, я, ни на минуту не задумавшись, взял ее за руку:
   - Что случилось?
   Она не ответила, но ее пальцы сжали мою руку так сильно, словно физический контакт с другим человеком было единственным, в чем она отчаянно сейчас нуждалась.
   - Не думайте о Шпигеле.
   - Дело не в Шпигеле.
   Я чувствовал, что она заставляет себя говорить спокойно.
   - Тогда в чем? Если хотите, расскажите.
   - Не знаю.
   Мне показалось, что я протянул ей руку, ей, стоящей на другой стороне пропасти одиночества.
   - Иногда бывает лучше сказать, мне кажется. Может быть, вы никогда