была поблизости от своего начальства и вновь обрела старые привычки, то ли потому, что она решила, будто то, что происходило в "Мелите" и ночью в Полаче, лишило ее защиты и нужно заново укрепить ее, так или иначе, держалась она хотя и приветливо, но холодно и слегка надменно.
   Она угостила меня беконом и яичницей, не глазуньей, а также великолепным кофе из Коны, который на этот раз не нужно было выцеживать из оловянной цедилки.
   - Ты передала материал Малакоду?
   Она кивнула:
   - Прошлой ночью.
   - Позвони Малакоду и скажи, что мне нужно с ним встретиться сегодня вечером в шесть. Потом мы пойдем обедать и танцевать в "Лидо" на Елисейские Поля: за пятьдесят четыре франка можно натанцеваться до упаду и выпить полбутылки шампанского. Видишь, как я хочу быть добрым и хорошим?!
   Она пристально посмотрела на меня, а затем очень тихо сказала:
   - Ты и так очень добрый и хороший. Я бы не хотела, чтобы ты стал другим.
   Веритэ встала и подошла к телефону. Она дозвонилась не сразу, а когда ей это удалось, разговор пошел на немецком.
   Положив трубку, Веритэ повернулась ко мне:
   - Герр Малакод согласен. Он встретится с тобой в половине шестого. Я подвезу тебя.
   - Туда же?
   - Нет. - Ее голос звучал не очень-то приветливо.
   - Ты что-то не то съела?
   - Герр Малакод не дурак, - сказала Веритэ.
   - Я и не думал так никогда. И уж точно в отношении денег.
   - Эти записи были сделаны британским агентом.
   - Да что ты?
   - Как ты объяснишь это герру Малакоду?
   - Карвер везунчик. Так уж случилось. "
   Я подошел к Веритэ; она же держалась по-прежнему холодно. Я положил ей на плечи руки, наклонился и по-братски поцеловал в щеку.
  
  ***
  
   Уилкинс позвонила мне через полчаса после того, как я вернулся в отель. Пять минут ушло на нудные вопросы: меняю ли я регулярно носки, не отросли ли мои