шел до ближайшего бара и заказал себе тройной коньяк. Он проскочил в желудок как ледяной огонь, и я заказал еще. Вторая порция чуточку успокоила меня, и все же я не мог избавиться от мысли, что этот ублюдок убил бы меня, что они без всякого сожаления (разве что со стороны Мэнстона) вычеркнули бы меня из списка живых. Никогда не верьте тому, кто говорит, что приемы семьи Борджиа уже неизвестны в политике.
  
  ***
  
   Я думал, что отправлюсь к Малакоду вместе с Веритэ. Но в отель позвонил Стебелсон и сказал, что заедет за мной в четверть шестого. Он отвез меня в квартал, в стороне от Елисейских Полей, где располагались конторы.
   На частном лифте мы поднялись на самый верх здания. Меня проводили в большую гостиную, и через высокое окно я увидел половину Парижа, раскинувшегося у моих ног. На стене позади меня висели две картины Пикассо, справа высился буфет, который больше напоминал памятник Наполеону, а слева располагалась софа с позолоченными ножками (возможно, на ней когда-то возлежала императрица Жозефина), а под ногами раскинулась целая коллекция персидских ковров, которые миллионеры обычно вешают на стены.
   Стебелсон подошел к буфету и налил мне большой стакан бренди, а я тем временем наблюдал, как машины со скоростью крыс ползут к Триумфальной арке. Стебелсон за всю дорогу не произнес ни слова и сейчас тоже молчал. Но между нами не возникло неловкости, потому что вскоре в комнату вошел Малакод.
   Как я понял по его одежде, он собирался на какой-то официальный прием: темно-синие бриджи, белый галстук, а поперек груди - красная лента с орденом. Малакод казался очень маленьким, но очаровал он меня точно так же, как и в первую нашу встречу: куполообразная голова, руки толщиной со спичку, белое, словно присыпанное мукой лицо, крючковатый нос, а уголок рта оттянут вниз огромной сигарой. Он приветливо улыбнулся мне, и снова произошло то маленькое