Я закурил, сделал глоток виски и стал рассказывать, начав с того дня, как я приехал в Венецию, и кончив тем, как меня встретили в Инсбруке, при этом, разумеется, сообщая только то, что представляло интерес с профессиональной точки зрения. Я не вдавался в подробности моих личных отношений с Веритэ, не говорил о чувствах к Кэтрин, но упомянул об остальных вещах. Сатклифф слушал меня внимательно, медленно пожевывая говядину и салат, изредка запивал еду вином.
   Я знал, что после того, как я закончу, последуют вопросы, и поэтому старался ничего не говорить о своих догадках. Сатклифф терпеть не мог догадок. И с каждой минутой я ощущал все большее и большее неудобство, потому что внезапно понял, что, хотя Сатклифф и использовал меня сейчас, использовал в прошлом и, наверное, не раз обратится ко мне в будущем, я никогда в действительности не нравился ему. И пока в моих документах не будет стоять штамп, свидетельствующий о том, что я официально работаю у них, я никогда не буду ему нравиться. Если бы я полностью принадлежал ему, он, вероятно, справился бы со своей неприязнью ко мне.
   - Тот седой старик в шале "Папагей" - ты уверен, что у него протез?
   - Веритэ Латур-Мезмин это подтвердила.
   - В кого же из них ты влюбился - в нее или в Кэтрин?
   Я не ответил. Сердито посмотрел на Сатклиффа и сделал глоток виски.
   - Так в кого же?
   Я знал этот тон. Это был тон, каким Сатклифф разговаривал на работе. Этот тон нисколько не напоминал непринужденный разговор двух людей после обеда. Он убил в себе все эмоции, лишь бы только получить то, что ему нужно, и да поможет Господь тому, кто окажется на его пути.
   - В Кэтрин. И я не хочу, чтобы ее жизнь окончилась в озере.
   - Естественно. Но если расклад будет иным, с ней может произойти именно это.
   - Дело на первом месте?
   Мой вопрос не рассердил его.
   - К несчастью, да.