рта сигару и стряхнув на пол пепел, сказала:
   - Мне надоела вся эта комедия И этот глупый разговор.
   Уже светает, и наши гости должны уехать, или их придется задержать здесь еще на день. А это было бы неразумно. Поэтому, Алоис, нужно действовать быстро. - Она сунула сигару обратно в рот, крепко затянулась, выпустила облако дыма и разогнала его, взмахнув своим страусиным веером.
   - В этом достоинство толстой мамочки, - сказал я.
   Взметнулся хлыст, и я почувствовал его прикосновение к шее, правда, уже с другой стороны.
   - Повежливей, пожалуйста, - сказал Алоис.
   Я заметил, что глаза Кэтрин блестели. Но это был не тот блеск, что я видел в ее глазах раньше. Тогда они казались мне чуть дымчатыми, влажными. Сейчас они сверкали светом ярких, холодных аметистов; и дышала она часто. Я видел, как ее грудь вздымалась под платьем. Ей нравилось, как пляшет хлыст, нравилось все, что здесь происходило. Все только ради себя. И это волнение, и стремительная ходьба, и мысль о блестящем, великолепном будущем - вот что по-настоящему оживляло ее, обостряло все ее чувства.
   - Ну ладно. Мы заставим тебя говорить. - Алоис разозлился. - Пошел!
   Хлыст описал дугу, обвил мои плечи, и сквозь тонкую рубашку я ощутил боль от удара. Я встал и пошел, правда, не слишком быстро. Сопротивляться не имело смысла.
   Я выходил из комнаты вслед за Алоисом, Кэтрин сделала шаг в сторону, чтобы пропустить меня. На какой-то миг мы оказались совсем рядом. Я мог бы ударить ее, сказать что-нибудь обидное, но я не стал этого делать. Она смотрела на меня, точнее, сквозь меня, и я понял, что перестал существовать для нее.
   Ее глаза по-прежнему сверкали, и вся она словно погрузилась в глубокий транс, в который впала еще тогда, когда мы наблюдали через решетку за тем, что происходило в зале.
   Гости все еще находились в сводчатом зале. Когда меня ввели, они