го лице. - Не думаю, что он покажет себя рыцарем. Но поскольку он все равно заговорит и учитывая то, что никто не уйдет отсюда, пока он не заговорит, чтобы не тратить время попусту и избавить всех от неприятного зрелища, было бы лучше, если бы эти двое признались сами. - Он замолчал, посмотрел на присутствующих, но ответом ему было лишь молчание, и тогда он сказал:
   - Не хотите? Ладно, тогда нам придется пойти по худшему пути.
   Держа в правой руке хлыст, прижимая пальцами ремень к рукоятке, он протянул его Кэтрин:
   - Ты. Всыпешь ему первую дюжину.
   Я видел, что Кэтрин колебалась лишь крошечную долю секунды, словно ласточка хвостом мелькнула. Затем она взяла хлыст. Алоис все еще испытывал ее. И она это поняла.
   Кэтрин обошла меня кругом и исчезла из поля зрения, но зато я услышал, как она разговаривает с одним из охранников.
   - Das Hemd! <Рубашка! (нем.)>.
   Кто-то схватил меня за воротник, и рубашка на спине разорвалась на два куска. Если я когда-нибудь выберусь отсюда, поклялся я себе, а она окажется неподалеку, я возьму ее силой.
   Независимо от того, как сильно я любил ее раньше, я сделаю это. Все, что я хотел, - это унизить ее. Я желал этого так сильно, что едва почувствовал первый удар, обрушившийся мне на спину.
   Но второй и третий удары я уже ощутил. Я не мог перестать вздрагивать и закусил нижнюю губу, чтобы удержаться от крика. Кэтрин не торопилась, и, ей-богу, она умела обращаться с хлыстом. С этой точки зрения Алоис не мог к ней придраться.
   Я закричал на семнадцатом ударе. Мои глаза застилал пот, но я все равно видел Мэнстона, который смотрел на меня, смотрел через свой монокль. И на лице его не было заметно никаких эмоций. Тот человек с протезом сидел рядом с ним и тоже смотрел на меня.
   После восемнадцатого удара Алоис сказал:
   - Достаточно. - Он подошел ко мне, вытянул руку и ударил меня