Стебелсону.
   Вот так. Я вышел вслед за ней в коридор, интересуясь лишь тем, насколько сильно я запутался. Она нажала на кнопку лифта, и, пока мы ждали его, я сказал:
   - Я не могу обращаться к вам "Латур-Мезмин". Это звучит как "бутылка бургундского". Что стоит перед этим?
   - Веритэ.
   - Кажется, мы все же толком и не познакомились. - Но я не увидел на ее лице улыбки.
   Она вырвала из блокнота листок и протянула мне: на нем был записан адрес и номер телефона.
   - А как мне связаться с вами?
   Я на минуту замялся, а затем сказал:
   - Да, повозили меня тут кругами. Париж оказался мне не по зубам. Но вы всегда можете оставить сообщение в отеле "Флорида".
   Лифт с шумом остановился, и Веритэ протянула руку, чтобы открыть решетчатые двери. Я вошел внутрь, повернулся и выставил ногу так, чтобы дверца не могла закрыться.
   - Вы одобряете эту договоренность, Веритэ?
   - Я одобряю все, что скажет герр Малакод.
   - Да? И то, что вам придется делать все, что я сочту необходимым, и то, что вы целиком поступаете в мое распоряжение?
   Мне лишь хотелось, чтобы она улыбнулась или просто гневно сверкнула глазами. Но единственное, что я получил, это падение температуры еще на десяток градусов и явное приближение ледникового периода.
   Лифт начал опускаться, и последнее, что я успел заметить, это пару скромных черных туфель, обтянутые нейлоновыми чулками лодыжки и носок правой туфли, которым она нетерпеливо или со скуки постукивала по полу.
   Стебелсон и его машина исчезли. Я завернул за угол и обнаружил, что стою на берегу Сены, или, точнее, на проспекте Токио. Я взял такси и, прибыв на квартиру, выпил два стакана виски, сделал себе омлет и, когда Париж только начал по-настоящему пробуждаться, отправился спать. Конечно, мне следовало позвонить Веритэ и отправиться с ней в ночной клуб. Уж я бы разгулялся.
  
  ***