жали два билета на самолет до Дубровника через Загреб, на завтра, бланк югославского агентства туризма и путешествий "Атлант", с бронью на двоих в отеле "Аргентина" в Дубровнике. Я скинул несессер и его содержимое на пол, но поднимать не стал.
   Через пять минут я уже сворачивал с проспекта Георга Пятого на Елисейские Поля, зашел там в кафе, купил газету, увидел, что одна из моих лошадей заняла в Лонкампе неплохое месте, а затем позвонил Веритэ Латур-Мезмен и спросил, не пообедает ли она со мной. Она ответила, что только что вымыла голову, собирается поужинать у себя дома и будет очень рада, если я составлю ей компанию.
   Я вышел из кафе и начал искать такси, и тут ко мне подошел Казалис и попросил огоньку. На нем был голубой комбинезон и накладные усы.
   - О Господи, - сказал я, - к чему эта экипировка? Даже Говард Джонсон узнал бы тебя.
   - Мне предстоит другая работа. Неужели тебе не нравится?
   - По-моему, единственное, чего тебе не хватает, - это пары деревянных башмаков.
   Я дал ему прикурить. Выдохнув облако дыма, он сказал:
   - Спасибо, "мамаша Джамбо". У меня для тебя сообщение, взял в отеле "Флорида". А у тебя, возможно, есть что-то для меня.
   Он стоял сбоку от меня, и со стороны нельзя было точно сказать, разговаривает он со мной или нет. Быстрым движением руки я передал ему листок, на котором записал результаты своего визита в сто первый номер, не забыв упомянуть и о хлысте, а он сунул мне в руку конверт и тотчас испарился, словно джинн.
   Я вскрыл конверт, сидя в такси. Там была записка от Кэтрин, и, читая текст, я удивлялся, зачем так надрывался час назад.
  
   "Прости, милый. Не могу прийти на Сольферино. Большой скучный обед в посольстве. Завтра лечу в Дубровник. Там есть мост? Люблю. К.".
  
   Почему Кэтрин так уверена в том, что я отправлюсь за ней куда бы она ни поехала? Но она была в этом уверена,