енно. В
  любом случае с воздуха, да с имеющимся вооружением, Пижон разберется с любой
  напастью.
   А в горах живут летающие твари. Большие. Правда, не больше грузовика. Но
  о них потом.
   Хороший вертолет. Послушный. Летать ему нравится. Им всем нравится,
  почему люди этого не понимают?
   Работы выше головы. И это хорошо. Хорошо, что им есть пока, чем заняться.
  Им еще долго будет чем заняться.
   А потом... Не веришь ты, Тихий, ну никак не веришь, что это может
  оказаться тем самым, ненавистным тебе, "навсегда".
   И есть здесь нечего. Некого, точнее. Фюрер умер слишком быстро. Ладно, на
  какое-то время его хватит. Потом есть еще Резчик. Бедняга Резчик, долго он
  не протянет. Главное, не разбрасываться силой, не тратить ее бездумно и
  бессмысленно. Здесь не Земля. Людей мало, а зверья теплокровного, похоже, и
  вовсе нет.
   Не тратить? Умный какой! Задним умом. Хрена ль было выкладываться при
  посадке? Мыслимое ли дело подчинить себе разом двадцать человек? Скольких ты
  сожрал в Екатеринбурге? Не считал. А сколько осталось у тебя в резерве? Не
  знаешь. И гонишь от себя нехорошее подозрение, что не осталось ничего. Лишь
  посмертный дар Фюрера. Одна-единственная жизнь.
   Вернуть личину Тихого, того, настоящего, который был Азаматом, тоже уже
  не получится. Есть предел даже самому совершенному лицедейству. Здесь и
  сейчас Тихий вел бы себя совсем иначе. Вот еще головная боль: не забывать
  откликаться