нералом, перед которым отчитываются о работе нового боевого болида.
  Доводилось видеть таких начальников. В глазах внимание, в душе - смятение.
  Ничего из объяснений старый хрыч не понимает, но положение обязывает. И ведь
  не виноват генерал в том, что он старый, что в его время совсем другие
  машины были, а все равно молодежь между собой переглядывается
  многозначительно: совсем, мол, дед плохой стал, зачем лезет не в свое дело,
  ведь не летать же ему больше.
   Что-то ухнуло негромко, прервав неприятные размышления, и загудело ровно,
  монотонно, слышимое не столько ушами, сколько всей кожей, сквозь легкую
  пилотскую броню.
   Буровая начала работу. Заметались по мониторам цифровые сообщения,
  запрыгали, переливаясь с десятков в тысячи, с сотен - в единицы. Симпатичные
  такие зеленые значки на ровном черном фоне. Ничего не пищит предупреждающе,
  нигде не мигает противный красный сигнал, никто не докладывает о неполадках.
   Получилось. Неужели все-таки получилось?
   - М-мать! - тоскливо произнес Зверь.
   И Гот обернулся к нему, чувствуя, как подкатывает к горлу ярость. Не
  виноват был Зверь в том, что случилось уже или должно было вот-вот
  случиться, он свою работу сделал, все сделали, что могли: из безумного
  ассорти деталей собрали нефтяную вышку, построили ее, запустили... Не
  виноват Зверь, если что-то пошло не так. Но почему он не промолчал сейчас?
  Честное слово,