нивым
  изяществом. И скоро небо стало чистым. И море стало чистым. И ветер,
  наверное, тоже стал чистым. Жаль, нельзя почувствовать ветер сквозь
  плексиглас кабины.
   А буровая работала как ни в чем не бывало.
   Они посадили машины одновременно. Легко и точно, и красиво. Гот вышел на
  воздух. А Зверь лишь приоткрыл дверь.
   Они молчали.
   Наверху было небо. Внизу - море. И ничего больше.
   - Ты умеешь летать, - сказал Гот после долгого-долгого молчания.
   - Ты тоже, - помедлив ответил Зверь.
  
   Так значит - здравствуйте, вольные братья небес,
   Мамелюки седьмого дня!
   Старой земли планетарный вес
   Не цепляет больше меня.
   Куда лететь - теперь уже без разницы,
   Ветрено и светло...
   Тучки небесные, вечные странницы
   Падают под крыло...
  
   Он сделал это. Обычный человек, обычный пилот, обычный... Ну, ровным
  счетом ничего примечательного. Он сделал невозможное, и, кажется, сам не
  понимает этого. Не понимает. Или привык совершать невозможное. Он заставил
  законы мира уступить. Рванулся на своей машине, выходя за отпущенные им
  обоим пределы. Пределы скорости. Пределы прочности. Пределы разумного.
   И ведет себя так, словно не случилось ничего.
   Зверь помнил, вспоминал, как сам он впервые пересек барьер. На болиде,
  попав в неожиданную летнюю грозу. Он ушел от молнии. Успел И при следующей
  вспышке осознал вдруг, что сделал.
   Гроза бушевала, хлестал по корпусу машины