злой ливень, ветер ревел
  громче, чем двигатели, и в этой свистопляске метался обезумевший болид.
  Танцевал с молниями, кувыркался в струях дождя, мчался наперегонки с ветром.
  И Зверь смеялся счастливо, такой же безумный, как его машина.
   Так было. И несколько дней потом он ходил оглушенный неожиданной,
  невозможной радостью, заставляя магистра недовольно хмуриться. Тот,
  бедолага, сразу начал подозревать Зверя то ли во влюбленности, то ли еще в
  какой человеческой глупости.
   А Гот... как ни в чем не бывало беседует с Улой, рассказывает ей про
  непонятную тварь. Биолог только плечами пожимает. Сейчас начнет
  расспрашивать и Зверя. А как же! Зверь при командире как тень молчаливая,
  все знает, но обо всем молчит. Почему молчит, скотина? Скрывает что-то...
   Нет. Бред. Никто тут ничего не знает и не подозревает ни о чем.
   - Может, ты больше знаешь? - Ула повернулась вместе с креслом, склонила
  голову, рассматривая Зверя с легкой насмешкой:
   - Что улыбаешься? Опять сказать нечего?
   - Не угадала. Я могу сказать, например, что это чудище балуется с
  гравитацией. Летать само по себе оно не может. Оно вообще жить не может,
  даже в воде. Сила тяжести здесь, как на Земле, - его собственным весом
  раздавить должно. Но не давит. Поля эти, опять же, вокруг которых световые
  лучи изгибались.
   - Зверь, - Гот едва заметно поморщился, - ты бредишь. Не может такого
  быть.