ивал маркировки. - Почему нет? Что тебя
  беспокоит?
   - Что? - Голос Улы чуть изменился. - Что меня беспокоит? Зверь, неужели
  тебе не страшно?
   - А должно быть? - О, вот и нужные платы. - Чего бояться? Здесь ведь все
  просто: вот мы, вот все остальные. Кто не с нами, тот против нас и все
  такое.
   - Зачем ты „рничаешь?
   - Я вполне серьезен, Ула. Тут опасно, зато никто не ударит в спину. Мы
  точно знаем, где враг, а где друг. Нам не нужно гадать, кто из тех, кому
  веришь, окажется предателем. И нет нужды идти на компромисс. Ни с кем.
   - Зверь...
   - Что?
   - Кажется, я боюсь и тебя тоже...
   Положив плату обратно в гнездо, он медленно обернулся.
   Она сидела перед своей машиной, застывшим взглядом смотрела на строчки
  формул. Не видела их. Балансировала на грани понимания, когда слова уже
  сказаны, но разум пока отказывается поверить в их истинность. Чуть
  подтолкнуть... нет, даже подталкивать не нужно, просто дать ей еще немного
  времени на осознание, и силу из женщины не нужно будет даже вытягивать, она
  сама хлынет, ровным темным потоком. Много силы. Чудесной, вкусной,
  необходимой ему сейчас больше, чем обычная человеческая пища.
   Проблема в том, что сама Ула еще нужнее.
   Зверь поднялся на ноги.
   Она обернулась к нему. Глаза - светлые омуты страха. И Зверь увидел себя
  ее глазами: привычная, оскомину набившая картина. Сила. Другая, не та, что
  нужна ему. Та, что