бывающей с каждым
  мгновением долгого, бесконечно долгого умирания жертвы на алтаре.
   И сейчас ты ругаешь себя только потому, что три чужих жизни забрал этой
  ночью, потому, что ты получил три посмертных дара. Плохоньких. Слабеньких.
  Дрянных. Но получил. Семейка алкашей и богатый старик. Не бог весть что,
  однако достаточно, чтобы утолить жажду, позволить рассуждать разумно.
   Ладно, теперь уже поздно что-то менять. Можно, конечно, прямо сейчас
  пойти и пристрелить святого отца. А потом бежать отсюда, из уютного домишки
  в лесу. Залечь на дно. Спрятаться так, чтобы даже магистру понадобилось бы
  время на розыски, а уж кому другому в жизни не отыскать. Можно связать
  священника по рукам и ногам, оставить на три дня беспомощным и
  неподвижным...
   Чтобы ко времени церемонии он потерял большую часть воли и сил? Чтобы
  весь интерес пропал? Вся радость от убийства?
   Эх, Олег Михайлович! В твоем-то возрасте можно уже избавиться от
  мальчишеского бахвальства. Двадцать четыре года. Почти тридцать. А ты все
  еще ловишься на слабо. Тебе нужно, важно, необходимо сломать этого
  священника, сломать Сашку Чавдарова, хренова космодесантника, сломать...
  себя самого переломить, наконец. Поставить во всей этой истории красивую,
  убедительную точку. Раз и навсегда.
   Дурак ты, Зверь. И имя у тебя дурацкое.
  
  ***
  
   Этажом выше, в своей роскошной тюрьме, отец Алексий внимательно