панель,
  загораживающая смотровое окошко, священник спокойно сидел на своем месте.
  Руки, как и ведено, на подлокотниках. Ноги вытянуты. Очень удобно сидеть так
  в глубоком и мягком, обнимающем, как живое, кресле.
   И первый удар - по легкой тележке с блюдами, отец Алексий нанес ногами.
   Дальше пошло само.
   Зверь качнулся в сторону. Быстрый парень, быстрее, чем может показаться,
  пока не видишь его в деле. Тележка, что должна была ударить, если не в пах,
  то хотя бы где-то близко, заставить нагнуться, прокатилась к дверям. А вот
  струя одеколона попала в глаза. Зверь зашипел от боли. Он должен был
  схватиться за лицо. Поднять руки. Естественный человеческий жест. Вместо
  этого убийца ударил. Вслепую. И в первый раз он не попал. Твердый кулак
  просвистел, едва-едва коснувшись скулы отца Алексия. А священник уже бил.
  Снизу, в область между носом и верхней губой. Он ни на секунду не задумался,
  что так людей убивают. И он-то не промахнулся. Только вот Зверь словно не
  почувствовал удара.
   Мир вокруг взорвался. Полыхнуло алым и потемнело в глазах. Потом было
  тихое жужжание за пределами видимости, холодная влажная ткань на лице, и
  ныла челюсть.
   Отец Алексий коснулся языком зубов. Нет. Не шатались. А казалось, что
  сейчас выпадут все.
   Он лежал на диване, и Зверь, сидящий рядом, улыбался:
   - И все-таки, почему христианин?
   Ударить бы сейчас, но тело отказывалось повиноваться.
   Губы...