ахталь помнила прекрасно. Все они, поначалу такие разные, такие
  независимые, в конечном итоге оказывались чем-то вроде медуз. Если только
  медуза может выпрашивать корм, оставлять по всему дому невымытую посуду и
  пепельницы, да еще и требовать при этом внимания. Ула попыталась представить
  себе медузу, тихо ноющую с дивана:
   - Ты меня совсем не любишь... Тебе наплевать на все, кроме работы... Тебе
  микробы дороже живого человека... в смысле, живой медузы...
   На этом сердитые размышления прервались, и Ула фыркнула, напугав
  задремавшего Крыся. Ящеренок шарахнулся в сторону, и его место тут же занял
  Зубок, вытянул шею: гладь меня!
   Два месяца этот тип вообще не обращал на нее внимания! Как это
  называется, скажите на милость? Свинством, вот как! Ну, ладно, пусть не два
  месяца, а две недели. Этого, что, мало?
   На буровую сбежал - это ж додуматься надо было. И от кого? От Улы
  Экнахталь. Нет, она, конечно, не Санчес какая-нибудь... О мертвых либо
  хорошо, либо никак, так что о госпоже докторе наук лучше помолчать.
   Ула оставила ящерят и, стягивая на ходу перчатки, пошла в свою комнату.
  Остановилась перед большим зеркалом, нахмурилась придирчиво.
   К вопросу о Марии Санчес... черные волосы смотрятся куда эффектнее
  каштановых. С другой стороны, каштановые гуще. И блестят. И вьются. Санчес
  носила гладкую прическу. Надо сказать, ей это было к лицу. Но в кудрях есть
  своя