целехонька. Здесь она,
  правда, едва не пошла по рукам. Но Лонг довольно быстро наложил на
  инструмент свою лапу. Изящную, музыкальную еврейскую лапку. Теперь гитара
  выдавалась лишь тем, кто был облечен особым доверием. Трепло в разряд этих
  счастливчиков попал и правом своим пользовался при любой возможности.
   С Лонгом, кстати, никто не спорил особо, все-таки у него консерватория за
  плечами, и как раз по классу гитары. Странно, что не скрипки... Это Фюрер,
  покойник, все подкалывал: мол, Лонг, а Лонг, как это тебе мама с папой
  разрешили вместо скрипки за гитару взяться?
   Довел ведь однажды. Эжен из увольнительной приволок скрипку. Что он на
  ней выделывал!
   Пижон вздохнул. Он многое бы дал сейчас за то, чтобы послушать скрипку,
  можно с оркестром, можно в квартете... Только бы скрипку, и желательно в
  Казанской филармонии. Чтобы прийти туда в смокинге, в галстуке-бабочке, с
  какой-нибудь девочкой-журналисткой. Оторвой, каких на журфаке пруд-пруди. И
  чтобы она, впервые в жизни надев вечернее платье и туфли на высоком каблуке,
  косилась по сторонам. Чтобы бурчала вызывающе: "Предрассудки это все. Одежда
  должна быть удобной". И чтобы собственным отражениям в зеркалах не верила.
  Глаз отвести не могла.
   А скрипка при чем?
   Пижон снова вздохнул. И попытался сосредоточиться на тексте. Местные
  новости должны были выходить дважды в неделю, независимо от настроения
  редактора. Это Гот