л ногами, хрюкал, вытирал слезы и снова
  смеялся:
   - Знакомый пилот, блин, ну это ж надо! Знакомый! Вот шайтан!
   - А чего, вполне про нас песня, - заметил, отсмеявшись, Пижон, - у нас в
  армии долго бардак был. Еще и не такое случалось. Слушай, Трепло, а спой
  Городницкого чего-нибудь!
   Трепло спел.
   Он спел и Городницкого, и Ланцберга, и Кима, и конечно же снова и снова
  Медведева, коему сам отдавал однозначное предпочтение
   Потом, утомившись, отдал гитару Лонгу. Тот не силен был петь, зато играл
  так, что даже Зверь перестал скучать и начал слушать.
   - О! - заявил Синий, трезвый и поэтому язвительный. - Лонг, тебя
  заметили.
   - Кто? - Эжен, весь еще в музыке, повел недоуменно черными очами.
   - Господин сержант.
   - Кто ж знал-то, - буркнул Зверь. Глянул на Лонга. - Дело ведь не в
  консерватории, да?
   Эжен расцвел, глаза полыхнули не хуже, чем у самого Зверя:
   - Гитара, - выдохнул он по-французски, - она живет. Поет. Дышит.
   - Вместе с тобой. - Это Зверь произнес негромко, словно себе самому, но
  Лонг услышал и быстро закивал:
   - Да. Как два сердца в такт, в одном ритме. Откуда ты знаешь?
   Костыль, единственный здесь, кто понимал французскую речь, поежился от
  любопытных взглядов со всех сторон:
   - Да не пойму я их, - рявкнул он, - дурь какая-то.
   И Ула впервые увидела вблизи, как Зверь меняет маски.
   Он услышал Костыля. Это Лонг, музыкальная душа, когда гитару берет,