еализовать. Но... чуть позже. Еще чуть-чуть. С пауком не все было понятно.
  Весину уже до физической боли не хватало Зверя. Черт с ним, не хочет
  работать - не надо, хочет остаться свободным - его право, но пусть объяснит,
  пусть объяснит, скотина, что думают пауки, кошки, стены домов? Есть ли
  что-то больше видимого неба9 И какое оно, настоящее одиночество?
   Может быть, все дело в отношении к себе? Сознавать свою ненормальность
  очень больно, еще больнее жить с уверенностью в том, что ты настоящий, ты,
  такой, какой есть, должен быть уничтожен. Что любой человек, узнавший о тебе
  правду, обязан убить. И ничего, кроме страха и отвращения, не прочитаешь ты
  в чужом взгляде, если снимешь маску.
   Не над людьми, но вне людей. Ты - другой.
   "Я - другой", - сказал себе Весин. Попробовал слова на вкус.
   Несколькими неделями раньше он не смог бы разглядеть в них смысла, но
  сейчас, когда мохнатый паук щекотал лапами тыльную сторону ладони, а удавчик
  уютно свернулся на коленях... сейчас в этой короткой фразе что-то зацепило
   Другой.
   Николай Степанович взглянул на часы. Вспомнил о том, что завтра вновь
  надо быть на службе. О том, что он нужен людям, множеству людей... Что за
  жизнь такая проклятущая?!
   - Коля, где будем ужинать, в столовой или я на кухне соберу?! - донесся
  сквозь неплотно прикрытую дверь голос жены.
   "В отпуск! - с потрясающей отчетливостью осознал министр. - Мне просто
  нужно в