та:
  короткая, словно срезанная верхняя губа. И четко очерченная нижняя.
  Подбородок выпирает вперед, вызывающий, но не тяжелый, тонкая переносица...
  Где он видел это?
   Позабыв о книге, отец Алексий сорвался с места и влетел в ванную комнату.
   Зеркала. Пластиковые, намертво впаянные в стены. Их не разбить, а значит,
  нельзя использовать как оружие. Но не оружие нужно было сейчас священнику.
   Выворачивая шею, скашивая глаза, он пытался разглядеть себя в профиль.
  Потом сообразил, открыл зеркальную дверцу шкафчика и встал так, чтобы видеть
  свое отраженное лицо в большом зеркале на стене.
   Борода мешала, конечно. Борода и усы. Но не настолько мешали они, чтобы
  не разобрать те же самые очертания губ, почти такой же подбородок и нос.
  Типичные. Вызывающе-монголоидные.
   - И руки, - усевшись на теплый пол ванной, пробормотал отец Алексий.
   Тонкая кость, характерная для семитов, некоторых африканских народов и
  монголоидов. В Звере не было ярко выраженных семитских черт. Уж тем более не
  походил Зверь на негра. В его лице вообще не было приметных особенностей.
  Если не смотреть внимательно. А отец Алексий присматривался, еще как
  присматривался, когда пытался понять, как же удалось его тюремщику уцелеть
  после смертельного удара.
   - Зверь, - почти простонал священник и бессмысленно уставился в мягко
  светящийся потолок ванной комнаты. - Зверь.
   Как же быть теперь? Как вести себя? Как говорить