рить с ним? И что же он сам,
  воскресший из мертвых, разве не знает, кого держит в уютной тюрьме, так
  близко от себя? Так близко. Ближе, чем позволяет здравый смысл и инстинкт
  самосохранения.
   "Око за око".
   "Ты же не знаешь ничего, - напоминал себе отец Алексий, - ты ни в чем не
  можешь быть уверен".
   Но, не слушая доводов разума, сердце ли или душа, наитие какое-то свыше
  или из непроглядной бездны говорили: знаешь. Все знаешь. И во всем уверен. И
  легко, прочно, как детальки детского конструктора, сцеплялись друг с другом
  домыслы и факты. Выстраивалась картинка. Горло давилось криком, руки - в
  кулаки - до боли, до смертной белизны на костяшках.
   Как это легко: сложить два и два. Как это невыносимо трудно.
   Можно ли считать первым слагаемым монголоидные черты лица и
  выразительные, тонкие, красивые руки?
   Можно ли считать вторым - готовящееся убийство? - И прозвище? Зверь. Не
  прозвище, а имя. Точнее, фамилия, странная для слуха, но тем не менее
  настоящая.
   - Мам, а знаешь, как его зовут? Зверь!
   - Правда? Олежка, кто же тебя так назвал?
   - Никто, Гюльнара Ануаровна. - Голос вежливый, чудесная улыбка. - Это
  фамилия. У меня папа украинец. - И после паузы. Кратенькой. Почти
  незаметной. - Был.
   Эта пауза. Сколько смысла в ней. Бедный ребенок потерял обоих
  родителей...
   Мразь, ах, какая же мразь.
   И сияющие глаза Маринки. Сестренка...
   Она